Здесь, на стыке опалённых донецких степей и развороченных артналётами городских окраин, время течёт по-другому. Оно не измеряется часами – только заходами «птиц», выходами снарядов и редкими минутами, когда гул газотурбинного двигателя наконец уступает место звонкой, натянутой, как струна, тишине.
В штабном подвале 3-го танкового батальона 10-го танкового полка «Южной» группировки войск темно, сухо и отчаянно пахнет дизелем и остывшим крепким чаем. На стене – исчерченная стрелками и аббревиатурами карта. За рабочим столом – человек с плотной, литой фигурой и лицом, будто высеченным из донецкого песчаника. На нём потёртый камуфляж, в глазах – въевшаяся усталость, которую не скрыть никаким сном, и спокойная, холодная уверенность.
Это майор Андрей с позывным «Иргиз». Начальник штаба. Человек, в чьей голове ежедневно сходится весь сложнейший пасьянс батальонной жизни: от расхода снарядов и графиков дежурств до секундной координации экипажей с беспилотной разведкой.
– Трудности? Да какие трудности, – «Иргиз» чуть приподнимает уголки губ, но взгляд остаётся прежним, цепким. – Есть задача. Её надо выполнять. Паника – это для тех, кто не понимает, куда пришёл. А у нас за плечами – четыре года непрерывной пахоты. Война уже в кровь вошла.
Чтобы понять, из какого металла выкован майор Андрей, нужно отмотать ленту времени на два десятка лет назад. Родом он из Саратовской области, из мест, где течёт чистая и спокойная река Иргиз – в честь неё офицер и выбрал свой боевой позывной. Но своей второй родиной давно считает нижегородский посёлок Новосмолинский. Там его ждёт главный и самый надёжный тыл: жена Галина, 17-летняя дочь и семилетний сын, который пока знает о папиной работе только по рассказам и редким видеосообщениям.
Свой военный путь Андрей начал ещё в 2003 году обычным срочником. Но армейский уклад, строгий порядок и дух мужского братства легли на душу сразу. Подписал первый контракт. А в 2005-м уехал в знаменитый Ковровский учебный центр на ускоренные десятимесячные офицерские курсы.
С тех пор вся его жизнь – это танковые и мотострелковые части. Двадцать два года выслуги. Путь от 19-летнего парня в жёстких солдатских сапогах до майора, держащего в руках штабные нити целого батальона.
Когда началась специальная военная операция, Андрей оказался на переднем крае с первых же часов формирования 10-го танкового полка. Прошёл всю иерархию: командир взвода, командир танковой роты, начальник штаба. В его послужном списке – все самые горячие и кровопролитные направления, где воевал полк. Это его экипаж разбирал тот самый первый стратегический мост под Авдеевкой, открывая путь для наступления нашей пехоты.
Батальон воюет на Т-80. Об этой машине «Иргиз» говорит с той спокойной убеждённостью, с какой опытный водитель говорит о старом, но безотказном автомобиле, прошедшем не одну сотню тысяч километров и ни разу не подведшем в дороге.
«Отличная машина, во многом даже лучше знаменитых Т-90 «Прорыв», – считает он. Танки 1980-х годов выпуска, по его словам, оказались самыми надёжными: простыми, но безотказными, без лишних узлов, которые могут выйти из строя в решающий момент. Да, признаёт начальник штаба, в современных боевых машинах больше электроники – тепловизоры, приборы ночного видения, целый комплекс цифровой начинки. Но газотурбинный двигатель Т‑80 даёт то, что порой важнее любой электроники: мгновенную приёмистость, скорость маневра и почти бесшумный ход с фронта – противник не всегда успевает понять, откуда пришла машина. «Идеальная машина для сегодняшних операций», – говорит начальник штаба, и в этих словах – не ностальгия по старой технике, а трезвый расчёт человека, который каждый день доверяет этой броне свою жизнь и жизни экипажа.
Но за этой идеальной техникой всегда стоят живые люди. И цена побед нередко пишется их кровью. На груди майора – медаль «За храбрость» II степени. За этой наградой – тяжёлый боевой эпизод. На его Т-80 отработала тяжёлая вражеская «Баба-Яга», сбросив боеприпас прямо на башню. Контузия, пробитая осколком нога, адская боль и звон в ушах... Но «Иргиз» не бросил рычаги. Превозмогая шок, выжал из машины всё и вытащил изувеченный танк вместе с экипажем из-под повторного удара.
Но был и другой случай, который до сих пор отзывается у офицера глухой свинцовой болью в груди.
– Выезжали на прямую наводку. Я шёл первым в колонне с тяжёлыми минными тралами, за мной – пехота на броне. Тралы свою работу сделали – несколько мин подорвали, расчистили проход. Мы по этому полю раза три прокатились, сапёры отмахнулись: «Всё, чистый коридор!» Тралы сняли, пошли уже налегке. И тут... взрыв.
Андрей замолкает, глядя в одну точку на стене.
– Механик-водитель, совсем молодой парнишка... сгорел мгновенно. Мы с наводчиком успели выскочить через верх, пехота успела с брони ссыпаться. Все остались живы, кроме одного.
Один из тех моментов, когда просчитанное безопасным решение оборачивается трагедией, а спасение – это счёт на секунды и доля везения, которой хватило не всем.
О страхе Андрей говорит без рисовки. «На прямую наводку идти первый раз не страшно – ещё не знаешь, что может произойти, – признаётся он. – Когда появляется опыт и ты видел, как горит броня, – становится не по себе. Это нормальная реакция психики. Главное – не давать страху перерасти в панику. Если ты им управляешь, страх обостряет чувства, заставляет мозг работать как компьютер и принимать единственно верные решения за доли секунды.
Был в его биографии и эпизод, напоминающий классическую дуэль. «Иргиз» заводил бронегруппу с пехотой на позиции для штурма. Справа – густая лесополоса. И вдруг оттуда – бешеный шквал пулемётного и автоматического огня. Оборудованный дот или укрепрайон противника встал на пути.
Решение родилось мгновенно. Андрей разворачивает башню прямо на ходу, даёт короткую, но жёсткую серию – два или три осколочно-фугасных снаряда ложатся ровно в амбразуру вражеского гнезда. Лесополоса захлёбывается и умолкает. В этот же миг пехота спрыгивает с брони и стремительным броском занимает позицию. Задание выполнено без единой потери.
Сегодня война изменилась. Прямая наводка – редкий, рискованный, исключительный случай. Батальон «Иргиза» работает в основном с ЗОПов – закрытых огневых позиций. Но штурмовые операции требуют от танков не только огня, но и дерзости.
При освобождении Константиновки танкистам 3-го батальона пришлось стать... «таксистами». И наживой для вражеских пристрелянных батарей.
Город стоял на высоте. Враг контролировал многоэтажную застройку, имел преимущество по разведке и развернул плотную систему артиллерийского огня. Каждый перекрёсток простреливался. Приходилось выбивать противника методично, вгрызаться в городскую агломерацию зубами.
– Завоз пехоты на передний край – это работа на грани, – рассказывает «Иргиз». – А ещё мы делали отвлекающие маневры, выматывали вражескую артиллерию. Представьте себе: идёт наша колонна – впереди танк, за ним две–три «мотолыги» (МТ-ЛБ), а на броне... манекены в камуфляже. Ловля на живца! Мы заезжаем в зону видимости, противник судорожно начинает лупить по нам из всего, что у него есть, – от кассетников до тяжёлых гаубиц. Задача – вскрыть их огневые точки, заставить сожрать боекомплект и дать нашей аэроразведке их засечь. Опасно? Смертельно опасно. Задача не из приятных, прямо скажем, но в бою выбирают не то, что нравится, а то, что приносит результат.
Сейчас ЗОПы батальона работают как часы. Они врыты в землю, спрятаны в разрушенных зданиях или надёжно замаскированы под местность. Главное правило – ЗОП двигается строго за наступающими войсками. Если позиция вскрыта – моментальный отход на запасную.
– Подвоз боекомплекта – каждый день. В сутки танк с ЗОПа выдаёт от 15 до 30 снарядов по выявленным укрепам и пехоте врага. В Константиновке у нас было всё пристреляно до сантиметра – перекрёстки, дороги, узлы связи. Висит наш разведдрон, замечает ротацию или подвоз БК у противника. Координаты падают на командный пункт, оттуда – на позицию. От обнаружения цели до первого нашего выстрела проходит меньше минуты!
Освобождение Константиновки майор называет одним из самых сложных этапов: выбивать его из каменных мешков приходилось ювелирно, выверяя каждый траекторный параметр.
Должность начальника штаба батальона – это не кабинетная синекура, хотя кому-то со стороны может показаться иначе. Документация, работа с личным составом, планирование боевых выездов – всё в зоне ответственности Андрея. Организация дежурств, постоянное отслеживание реальной обстановки на поле боя – тоже его хлеб. Работает он в тесной связке с командиром батальона, позывной «Алмаз», – кадровым военным, которого сам «Иргиз» называет настоящим профессионалом танковых войск. Когда комбат уходит в отпуск, Андрей исполняет его обязанности – доверие, которое на войне заслуживается не словами.
Батальон постоянно занимается боевой подготовкой: слаживанием экипажей, взаимодействием с расчётами беспилотников. На полигонах, по словам «Иргиза», работа кипит не переставая, а снарядов и солярки для учёбы хватает с избытком – с этим проблем нет.
В составе батальона работает собственный взвод БПЛА. Танкисты давно поняли: без «птичек» броня слепа. Расчёты беспилотников дежурят сутками – ведут разведку, корректируют огонь и сами наносят точечные удары сбросами.
Пополнение приходит в основном мотивированное – сознательные мужики, готовые пахать день и ночь до победы. Готовых танкистов с опытом службы мало, но в полку есть все возможности выучить ребят и на танковые специальности, и на «птичников».
Когда разговор заходит об истоках этой войны и её глубинном смысле, «Иргиз» откидывается на спинку стула и на секунду задумывается.
– Знаете, в чём главная правда этой войны? – тихо, но веско произносит майор. – В преемственности. Наши деды в 1943-м жгли под Прохоровкой «тигры» и «пантеры» с точно такими же крестами на бортах. Прошло восемьдесят лет, а историческая память снова оживает на тех же самых полях. НАТО думает, что сможет переписать историю или сломать нас чужими руками. Но когда ты видишь перед собой эти кресты на нынешних «леопардах», всякие сомнения отпадают. В этом и есть наш долг перед предками – доделать работу, которую они не успели закончить.
О своих личных перспективах майор говорит с истинно солдатской прямотой:
– Пока здоровье позволяет, буду служить до талого. Максимум, до чего хотел бы вырасти, – до командира батальона. Выше, на чистые штабные должности в штабы округов или армий, не хочу. Моё место здесь – с людьми, с железом, на земле. Я танковый офицер, и моя работа – вести батальон к Победе.
